September 7th, 2008

амигошляпа

(no subject)

Вернулась с фестиваля ретро-песни "Алма-Ата - моя первая любовь", куда меня пригласили поработать декорацией, т.е. бэк-вокалисткой Элвиса Пресли (точнее, одного из пяти Элвисов, присутствовавших на фестивале).
Collapse )
амигошляпа

Люди (всё то же, всё о том же)

Большой костёр в деревне зажигали только тогда, когда требовалось обсудить что-то по-настоящему важное: цены на зерно, строительство новой церкви, помощь тем, кто остался без кормильца – а такое случалось нечасто. Допускались к костру по традиции лишь взрослые, а дети, уложенные и, казалось бы, убаюканные, украдкой вылезали из кроватей и заворожено смотрели сквозь фигурные вырезы в ставнях на багровые отсветы пламени. Там, на небольшой площади шёл серьёзный разговор, услышать который нечего было и надеяться, пока тебе не исполнилось пятнадцать лет. Даже если речь шла о тебе самом.
Повод, по которому зажгли сегодняшний костёр, мог бы показаться ничтожным – в другой деревне, но не в этой. Здесь то, что случалось с каждым, касалось всех. Так уж повелось. Иначе и не выжить было тут, в окружении дремучих лесов и непроходимых болот.
Первым по обычаю слово взял Староста:
- Прости, Мария, но мы больше не можем держать твоего сына в пастухах. За последнюю неделю он трижды будоражил своими криками всю деревню. Люди бросают дела, бегут…
- Я вот вчера лемех для плуга прямо в горне оставил, - вмешался угрюмый Кузнец, - Возвращаюсь – металл перекалился, хрупкий стал, никуда не годится. И всё из-за твоего мальчишки!
- А у меня свиньи в огород выбежали, пока схватился, все грядки уже переворошили!
- А я гладила, утюг оставила. На скатерти теперь дыра, на столе – подпалина…
- А я ведро в колодец из-за этого упустил!
- А у меня раствор для кирпичей засох!
- А я… А я… - загалдели жители.
Староста поднял руку, и гомон мгновенно смолк.
- В общем так, Мария, через неделю в городе ярмарка, отправляйся туда со своим сыном – отдашь его в подмастерья к портному или булочнику. Телегу и лошадь я вам дам, но чтоб в деревню он уже не возвращался!
Все посмотрели на Марию: худую, темноволосую, раньше срока состарившуюся вдову, вот уже десять лет не снимающую чёрного платка. Она встала, выпрямилась, и по двум вертикальным желобкам, выточенным горем на её лице, привычно заструились слёзы.
- Люди, - с трудом, словно протискивая звук сквозь сжавшееся до размеров игольного ушка горло, произнесла она, - пожалейте… Я ведь совсем одна останусь. Он хороший мальчик, правда, хороший, выдумщик только и беспокойный очень, а отца-то и нет, чтобы поучить. Ну да, не такой он, как все, а ведь всё равно мой сын. Что же я, виновата, что он таким родился?! – почти выкрикнула она и вновь сникла, - Я поговорю с ним ещё, объясню, что нельзя, нехорошо народ пугать. Он не станет больше кричать. В последний раз поверьте мне, пожалейте, люди…
Она так и осталась стоять – сухая и тонкая, как ноябрьская осина, чуть покачиваясь от боли, глядя тоскливыми глазами прямо в пламя. Вокруг костра закашляли, зашевелились, и, наконец, чей-то голос нерешительно произнёс:
- Да ладно, чего уж там, ещё раз поверим.
- Не дело это – отрывать единственного сына от вдовы!
- А в город за ним пойдёт – вовсе пропадёт…
- Она же нам не чужая…
Староста вздохнул, развёл руками:
- Ну, раз вы так решили, люди… Но смотри, Мария, в последний раз. Ещё раз закричит твой сын «Волки!» не ко времени – никакие слёзы не помогут!

Она вбежала в дом, не потрудившись даже толком притворить дверь, влетела в комнату, бросилась к кровати сына, схватила его прямо в одеяле и прижала к себе – тёплого, родного.
- Сынок, - зашептала она, - сынок… Еле отстояла тебя… А ведь хотели тебя в город, к чужим людям… Ох, слышала я, как там мастера над подмастерьями измываются: и бьют, и работать с утра до вечера заставляют за сухую корку… А всё из-за криков твоих дурацких. Ведь нет здесь волков в округе, сто лет уже нет, все знают, ни одной овцы ни разу из стада не зарезали. Ты уж не кричи больше, пожалуйста. Даже если и покажется что, стисни зубы, отвернись, промолчи – и всё будет хорошо.
Мальчишка помотал головой, откидывая с глаз рассыпавшиеся льняные пряди и твёрдым, неожиданно взрослым голосом сказал:
- Я больше не буду кричать, мама. Я в последний раз видел – и всё понял. Почему ты мне раньше не сказала? Я ведь не маленький уже. И я всё равно всех вас люблю – и тебя, и тётку-ткачиху, и дядьку-плотника, и старосту – всех. Даже теперь, когда знаю, что вы – волки.