April 10th, 2008

амигошляпа

ДК "Строитель"

Не люблю я этот ваш апрель – я от него становлюсь сентиментальная, и меня тянет на идиотские мемуары, которое решительно никому не интересны, даже будущим исследователям моей жизни и творчества, поскольку таковых нет и не предвидится.

Вот, например, клуб «Строитель». Нет, он давно уже так не называется, и вообще там какая-то компьютерная фирма сейчас сидит. А здание ещё лет пять назад зачем-то пафосно облепили мраморными панелями, отчего уютное трехэтажное строение стало напоминать помесь мавзолея Ленина с Домом Колхозника, так что внутрь я даже заходить боюсь. Лучше б снесли.
Клубом «Строитель» был, конечно же, в советском понимании – дом культуры обыкновенный с дюжиной кружков и кинозалом с бархатными портьерами и золочёными лозунгами «Из всех искусств для нас важнейшим является кино» и «Решения … съезда партии – в жизнь!» - на двух, естественно, языках. В кинозал я в детстве наведывалась регулярно. Если какой-то фильм успевал прокрутиться на «большом экране», пока я болела или маялась ещё какой-нибудь дурью, то смело можно было рассчитывать на то, что через две недели он пойдёт в «Строителе». Именно там состоялось моё первое (и лишь случайно не ставшее последним) знакомство с индийским киноискусством в виде монументального полотна «Зита и Гита». По младости лет я ещё не могла себе объяснить, отчего мне так смешно, особенно на трагических сценах, типа «и – ах! – он сорвал с неё сари!» (а то, что она при этом осталась во вполне пристойной тишотке и длинной юбке – уже мелочи), но из зала меня тогда чуть было не вывели. Collapse )
  • Current Music
    Хроноп "Когда протрутся джинсы"
  • Tags
амигошляпа

Всегда есть, куда уйти

Этот рассказ практически не имеет отношения к «корабельному циклу». Просто я задумалась: а что же, в сущности, происходит с людьми, нашедшими «свою» книгу. Ответ оказался элементарным: они просто понимают, что им есть, куда уйти. Всегда. Как бы оно ни было.


Смотреть на него было больно – физически. Словно собираешь просыпавшиеся из коробочки на белую простыню острейшие булавки, а они растопырились злобным ёжиком и так и норовят впиться в палец. Нет, он не хромал, не сутулился, руки и ноги его были целы и прямы, но вначале взгляд упирался в сияющую белизну волос, а после внезапно обнаруживалось под ними ещё нестарое лицо с навеки опущенными углами рта и двумя страшными, выточенными слезами бороздами, огибающими крылья носа. И в глаза уже не решался заглянуть никто.
Он поднялся на корабль одним из первых и спросил, не обращаясь ни к кому конкретно, низким звучным голосом, более подходящим судовому колоколу, чем человеку:
- Сколько вы будете здесь стоять?
Выслушав ответ – три дня – он направился прямиком в библиотеку, словно знал уже дорогу, уверенно, твёрдо. Ничьи советы ему были не нужны. Первые сутки то один, то другой библиотекарь встречал его в своём зале, видел, как снимает он худыми твёрдыми, словно выточенными из морёного дуба, руками с полок книгу за книгой, пробегает цепким взглядом несколько страниц и, закрыв, ставит обратно. Потом он исчез – должно быть, для него открылась та самая маленькая одинокая читальня с вечной чашкой горячего кофе на столе, которую во время плаванья не мог найти никто из членов экипажа, зато без труда обнаруживали некоторые посетители. Вновь ледяное пламя его волос вспыхнуло только за час до отплытия. Он спустился по трапу, махнул рукой, произнёс: «Спасибо!» - и….
- Он что, улыбнулся?! – поражённо прошептала Инга, но её то ли не услышали, то ли не поверили.

***

Этот город вырос на высокой и крутой скале, обрывавшейся, казалось, прямо в небо. Море шумело где-то внизу, а устремлённый вдаль взгляд не находил границы между верхней и нижней синевой, разве что на закате и на восходе разрезало эту бесконечность солнце. А была ещё и третья голубизна, по весне обнимавшая город с суши – бесконечные поля льна, грубого льна с нежными цветами, льна, когда-то шедшего на корабельные паруса. И жили в городе – ткачи и вышивальщицы. Странно, но именно теперь, во времена услужливых машин, способных сутками выпускать из себя широкое, идеально ровное полотно без единого узелка на нити, лён, сотканный на ручных станках, отбеленный на морском ветру, наивно расшитый яркими нитками, стал стоить таких денег, которых никогда и не видывали прадеды нынешних горожан, куда дороже фабричных шелков и бархата.
Туристы сюда не ездили, предпочитая покупать платья, рубахи и полотенца из местного льна в столичных магазинах. А впрочем, на что здесь было смотреть-то? Не город – городишко, великими архитекторами обойдённый, и старинные дома здесь были просто ветхими строениями, постоянно требовавшими ремонта, а вовсе не памятниками архитектуры. Collapse )